11:25 

не дописано и вряд ли будет

demodok
на Бога не пеняй, живя убого: Бог всем даёт. Не все берут у Бога.
Но интересно послушать мнения о героях. Они (герои) мне могут еще пригодиться.

— Гейши умеют всё. И краснеть тоже.
— Ч-черт! — Джонатан вскочил на ноги, отвернулся и пяткой пнул камень, на котором лежал. — Я когда-нибудь разворочу этот ваш кайфоносный садик!
— Вы ищете разлада с самим собой, Джонатан? Вы его не найдете. Наркотик убил ваше тело, но не справился с духом. Вы настолько большой человек, что одной жизни для вас оказалось мало.
— И одной смерти? — Джонатан развернулся на пятках, качнулся, расставляя пошире ноги, сжал кулаки в карманах штанов и навис над собеседницей, — Так у меня их было две: сначала умерла Кейт, потом я... А жил я всего три с половиной года -пока мы были вместе. Остальные двадцать пять до и сколько-не-знаю после — не в счет. Ах, как я велик: я уместился в три с половиной года жизни!
— Вы любили ее...
— Она была шлюха. Она только урчала, и жмурила свои распутные глаза, и снова урчала, и терлась головой. Плечи моей единственной куртки, в которой я ушел из дому, стали лосниться раньше, чем локти. А если бы я собирал и хранил ее безвкусно обесцвеченные волосы, остававшиеся на рукавах, то хватило бы на три пары теплых носков...
— Простите, я оговорилась: вы любите её, Джонатан,
— Да, конечно! — Джонатан пожал плечами, резко отвернулся и стал смотреть сквозь Петера Довски. Он его не видел.
Довски поспешно протянул руку к устройству связи и несколько раз нажал один из выступов. Несколько раз мигнул огонёк, наконец-то замеченный Джонатаном.
— Чёрт! — сказал он и оглянулся на Суриноко. — Вас кто-то вызывает. Держу пари на две понюшки, что это опять тот черномазый.
— Спасибо, Джонатан, — Суриноко медленно поднялась. — Сожалею, что не могу принять ваше пари. У меня нет...
— Знаю, — отмахнулся Джонатан. — Вы торчите от этих булыжников. — Пнув по дороге один из камней, он прошел сквозь Петера Довски, так и не увидев его,
Суриноко, левой рукой придерживая складки кимоно, подошла к устройству связи и пальчиком правой коснулась выступа.
— Здравствуйте, Петер-сан, — сказала она, церемонно приседая в поклоне. — Теперь я тоже вижу и слышу вас... Вы долго ждали?
— Добрый вечер, Сури. Не очень. Глаза у Петера Довски были красные, но он зачем-то симулировал еще большую сонливость, чем на самом деле.
— Что-нибудь срочное?
— Уже, наверное, нет. Евразия-семь подбросила нам своего. Как всегда, в порядке исключения. Судя по всему, красивый мальчик. Девятнадцать лет... Я хотел просить, Сури, чтобы вы его приняли.
— К сожалению, сегодня уже некуда.
— А завтра будет поздно, — закончил Довски. — Понимаю. Я возьму его в свою резервную палату.
— Он всё ещё нигде? — встревожилась Суриноко.
— Вряд ли. — Довски улыбнулся. — Вы же знаете, Сури: мы с вами... Здесь всё отлично функционирует и без нас. Отказа я не давал, палата свободна — значит, он уже там.
Они помолчали.
— У нас тут изумительно красивый закат, — сказала Суриноко, опуская глаза. — Хотите посмотреть?
Она нерешительно потянулась к устройству связи — плоской коробочке, которая, чуть заметно двоясь, лежала одновременно и на невидимом столе Петера, и на чем-то столь же невидимом в саду камней, окруженном дикой мексиканской растительностью.
— Нет-нет, — поспешно возразил Довски. — Не надо... У нас тоже красивые закаты.
— Но вы всё время в четырёх стенах.
— Сейчас в трёх. Стена, разделяющая меня и... ваш сад — эта стена невидима.
— Но она есть, и вы не можете даже дотронуться... до вот этого камня.
— Точно так же, как и до заката. Я лучше посмотрю на ваш сад. Камень рядом с вами очень красив.
— Вот этот? — улыбнувшись, уточнила Суриноко. Довски кивнул.
— А этот чем плох? — она подошла к другому камню и, наклонившись, коснулась его ладошкой.
— Да, теперь я вижу: он тоже красив.
— Но который из них лучше? Этот? — она уселась на второй камень. — Или, все-таки, тот? — и указала на первый.
— Все камни в вашем саду прекрасны, когда вы оживляете их своим присутствием.
— Неплохо, Петер-сан, Вы знаете, я продавала не только тело. Богатых клиентов я обучала искусству флирта и брала за урок вшестеро больше, чем за обычный визит.
— Я был бы скверный ученик, Сури. Я привык говорить то, что думаю.
— Петер-сан, я вам бесконечно благодарна за всё, что вы сделали для меня в этой жизни, но если вы не будете держать себя в руках, я перестану оставлять передатчик включенным.
— Даже в саду?
— Особенно в саду.
Довски промолчал.
— Вам надо поспать, Петер, — сказала Суриноко.
— Да, — согласился Довски. — Но я боюсь это делать. Мне все время снится... одно и то же.
— Джунгли?
— Горы. Но это неважно. Вы сделали то, о чем я вас просил?
— Да. Они не отвечают. Они молчат или ведут себя неприлично.
— Ведут себя неприлично — это уже кое-что. Мне они просто не отвечают.
— Вы мужчина. Им неинтересно демонстрировать мужчине... то, что они демонстрируют мне.
— Простите.
— Ничего страшного, Петер-сан. Для меня это не ново.
— Вы не запомнили, как вела себя Евразия-семь? Она молчала, или...
— Или. Вся северная часть континента вела себя неприлично.
— Спасибо, Сури.
— Что вы теперь намерены делать, Петер-сан? Что вы можете сделать?
— Ничего... Вам не следует так подолгу возиться с каждым проснувшимся, Сури. Этого сорокалетнего хиппи я
вижу у вас уже вторую неделю.
— Ему нет еще и тридцати. Господь вернул его к жизни для того, чтобы он жил, а если я прогоню его сейчас...
— Господь вернул к жизни не только его. За две недели в его палате могли бы проснуться еще семеро — не менее достойных. А может быть, и более, наверняка более.
— Не нам судить, кто более достоин, а кто менее.
— А вот Евразия судит. Там дают отказ всем, кто старше пятнадцати.
— Всем мужчинам старше пятнадцати, — уточнила Суриноко.
— Да. Женщин они, видимо, жалеют.
— Женщин они выбирают.
— Может быть и так. Всё может быть, и вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что там творится на самом деле. Мы можем лишь принимать тех, кому отказала Евразия. Поэтому давайте делать то, что можем. Сокращайте время адаптации до двух-трех дней. И гоните в шею этого хиппи — пусть добывает хлеб свой в поте лица своего.
— Вы что-то задумали, Петер. Что-то настолько справедливое, что это не может не кончиться большой кровью.
— Чепуха, Сури! Я ничего не могу, даже если бы и хотел.
— Дай Бог, чтобы это было так.
— Это так. Передавайте привет Грэям.
— Почему бы вам самому не связаться с ними?
— Потому что я им завидую, а они меня жалеют.
— Скажите, Анна Грэй очень похожа на..?
— Нет, — поспешно сказал Довски. Слишком поспешно.
— Простите.
— Не за что. До свидания, Сури.
Выключив сад камней, Довски несколько секунд сидел без движения, потом набрал новый код.
— Это я, — сказал он, появляясь в округлом зеве камина, сложенного из плоских больших валунов. Языки пламени плясали вокруг него и сквозь.
— Вовремя, — сказал Картафил. Устройство связи он держал на ладони, сидя на скамеечке перед камином, — Но зря.
— Почему? — спросил Довски.
— Я передумал, — сообщил Картафил.
— Почему? — повторил Довски.
— Далеко. Скучно. Незачем.
— Жаль, — сказал Довски. — Но, может быть...
— Нет, — перебил Картафил. — Ты похож на дьявола, но искушать не умеешь. Сгинь! — И он бросил устройство связи в огонь.

* * *
Поморцев был одет по-домашнему: в распахнутую меховую безрукавку на голое распаренное тело, меховые же шлепанцы и широченные красные шаровары, собранные мягкими складками под клетчатым кушаком. Он восседал, чуть горбясь, широко расставив ноги, за большим обеденным столом и поедал жареную рыбу. Края столешницы были отполированы (видимо, локтями), и Поморцев продолжал ее полировать. Большая глиняная миска с небольшим количеством обглоданных скелетов стояла от него далековато, Гораздо больше рыбьих останков лежало грудой прямо на столе перед хозяином.
За его спиной, в мутном стекле окна отражались огонь камина и отблески огня на серебристых конечностях Картафила.
— Между прочим, Петр... — сказал Картафил, ковыряя в зубах рыбьим рёбрышком.
Он сидел на лавке перед камином, вытянув свои серебристые ноги к огню и шевеля пальцами. Пояса на нем уже не было.
— Между прочим, зачем вы ставите на могилах кресты?
— Так принято, — Поморцев пожал плечами, добавил к груде рыбьих костей еще один обсосанный скелетик и, подумав, потянулся за последним куском, — А что?
— Так принято не везде, не всегда и не всеми. На могиле Плантагенета — ладно, Ричард был христианином. Но для гладиатора Марка... Это его меч я видел у вас на поясе?
— Угу.
— Хороший меч, но вы с ним, видимо, ужасно обращаетесь.
— Я им колю дрова. И вообще по хозяйству.
— А-а... Так вот, для гладиатора Марка крест — это орудие позорной казни, а не символ искупления грехов.
— Да, Марк был казнен на кресте.
— Вот видите!
— Нет, не вижу. Возлюбленная Марка пришла смотреть, как он умирал. Мужу это зрелище быстро надоело. Стояла жара, кусались мухи. Воняло. Но она заявила, что хочет досмотреть до конца, и муж, негодуя, удалился. Тогда она прогнала рабов, а сама вышла из носилок и стала целовать крест, на котором висел Марк, потому что до его ног она не смогла дотянуться. На кресте были высохшие потеки крови и гноя многих казненных... Мне кажется, Картафил, что крест на могиле Марка вполне уместен.
— Да. Тогда, разумеется, да... Но бедный Амбу-Зграмбу — его-то и вовсе не следовало закапывать в землю! Его надлежало съесть.
— Как?.. — Поморцев отложил недоеденную рыбу.
— Символически, Петр! Прошу прощения — конечно же, символически! Поджарить, сделать вид, что... И отдать собакам,
— У нас нет собак, — хмуро возразил Поморцев и покосился на отложенный кусок. — А Зграмбу один раз уже ели. Родственники невесты... Уж лучше лежать под непонятным символом, чем быть съеденным дважды: сначала врагами, а потом собаками.
— Что ж, логично, — согласился Карта фил. Бросил ребрышко в огонь и развернулся к Поморцеву, усевшись на лавку верхом. — До остальных мне, вроде бы, нет дела — поскольку я с ними не знаком. И все же, один из них... На кресте вы написали: "Али, потомственный сарацин". Не стану придираться к словечку "потомственный", но если сарацин — значит, мусульманин?
— Али полюбил христианку, — усмехнулся Поморцев. — Он даже продал весь свой гарем — за ту цену, которую назвал покупатель. А потом Али нарушил одну из главных заповедей Корана и умер от белой горячки. Любовь зла.
Он взял наконец недоеденный кусок рыбы и стал доедать.
— А здесь он как..? — спросил Картафил.
— Утопился. Или, может быть, утонул.
— М-да... Тогда последнее. Зачем вы поставили крест над прахом И. Каценко, "краснофлотского комиссара"? Почему не пирамидку со звездой?
Прежде чем ответить, Поморцев доел рыбу, обсосал каждую косточку и даже высосал мозг. Аккуратно подровнял горку костей, вытер пальцы рушником, лежавшим у него на коленях, и оглянулся на дверь.
— Комиссар Иосиф Каценко погиб на этапе, — сказал он негромко. — Голый, на снегу, в десяти километрах от Соловецкого монастыря. Звезд на его теле было более, чем достаточно: его обхаживали пряжками ремней, прежде чем разбить печень прикладом. А его жену, тоже краснофлотского комиссара, охрана все-таки изнасиловала. У него на глазах, потому что он еще жил... Право, не знаю, что было бы большим издевательством: пирамидка со звездой, или жестянка с номером.
— Это было после Кронштадтского мятежа? — спросил Картафил, тоже невольно понизив голос.
— Насколько я понял — да. Но Иосиф называл его не мятежом, а восстанием... Он и Галина были добровольцами в бригаде агитаторов Совета, который пытался урегулировать конфликт мирным путем. Там они и познакомились... Подебатировав с матросами, почти все добровольцы присоединились к требованиям восставшего флота. И огласили эти требования по всей стране. Впоследствии флот был назван Первым Крестьянским. Часть бывших агитаторов Совета, в том числе и Галина с Иосифом, стали комиссарами на его кораблях... После победы Великой Крестьянской Революции установился новый порядок — очень похожий на старый. Даже символика почти не изменилась. А спустя еще год всем флотским комиссарам Кронштадта припомнили былые пораженческие речи. И всех арестовали в одну ночь. Каценки как раз отыграли свадьбу на корабле Иосифа и спускались в его каюту. Их взяли вместе и вместе отправили на этап.
Они помолчали.
— Проснулся он почему-то в Калифорнии, — продолжил Поморцев. — Пешком за два года пересек полконтинента — искал свою Галю. В песках Невады умирал от жажды, на плоскогорьях Южной Дакоты от голода. Утопил очки, переправляясь через Миссури... Мы обнаружили его в кустах недалеко от дома. Он прятался там двое суток, подглядывал за Лизаветой и плакал. Ему казалось, что это Галя, и он видел, что она счастлива не с ним, хотя и не мог разглядеть лицо. Я отпарил его в баньке, Лизавета обстирала и накормила, потом полночи мы слушали его историю. А под утро, когда мы уже спали, он повесился на рукаве своей чистой сорочки... Это самый грустный крест на нашем погосте, Картафил. Впрочем, на погостах не бывает веселых крестов. А Лизавета с тех пор не любит гостей. Полагает, что сюда попадают лишь хлюпики, неспособные стиснуть зубы и противостоять горю. Если вы жаловались ей на судьбу, то зря,
— Россия... — пробормотал Картафил. — Страна-война, огромная гноящаяся рана, полконтинента в нескончаемом антоновом огне... Вы говорите, это всего лишь сны? Пусть так. Но почему на севере Евразии нам постоянно снится одно и то же? Всюду, куда ни свернет Россия, в любом варианте истории — все те же кровь, грязь, озлобление. И кресты, кресты... Порой — пирамидки, жестянки с номерами, просто холмики. Шахты, овраги, проруби. И снова — кресты, кресты... Крещеный мир. Я ненавижу кресты, Петр!
— Я вам вкопаю осиновый кол, хотите?
— Да. То есть, нет. Мне все равно, лишь бы не крест. А впрочем, зачем нарушать гармонию? Ставьте крест.
— Ладно. Договорились. Будет вам крест. Сработанный мечом гладиатора Марка.
— Я понимаю, что вы хотите сказать: что не только Россия... Что кошмар Октября и кошмар Термидора со всеми их вариантами стоят друг друга, да и на Апеннинском сапоге сны не слаще ...
— Я хочу сказать, что сейчас придет Лизавета и принесет пудинг. Вы любите пудинг? — нарочито громко спросил Поморцев.

@темы: отрывок

Комментарии
2009-10-22 в 23:02 

Бумка
ЛЮБОВЬ слепа и СУМАСШЕСТВИЕ водит её за руку...
Мне понравился Поморцев, у него характер или, я не знаю как это назвать, натура. Словом он самая яркая личность из всех

2009-10-24 в 16:07 

demodok
на Бога не пеняй, живя убого: Бог всем даёт. Не все берут у Бога.
Бумка
Спасибо за Поморцева.
Он просто самый "проработанный". А мне бы про Картафила... Щас (если комп не заглючит) запощу кусочек, где Картафил чуть более прописан...

2009-12-02 в 21:04 

Картафил тоже интересен. Несколько необычное видение этого персонажа. Интересно, как он во все это вписан, во всю эту историю. Хотя история, пожалуй, как раз по нем. Интересно, по какому принципу они у Вас "просыпаются"?
А вообще - чем-то напаоминает Борхеса с его "Садом расходящихся тропок". Да, вот оно: борхесовский лабиринт, в котором очень трудно разобраться.

2013-02-13 в 23:16 

Лютый зверь
Я то, что я есть
Браво. Снова браво.:hlop::hlop:

     

Сообщество оригинальных творений

главная